Он приятно поражал здоровьем, энергией, изысканностью. И постоянно улыбался. На всех своих фотографиях он улыбался, хотя его улыбка никому не адресовалась. Он улыбался самому себе с каким-то целомудренным удовлетворением.

— Скажите, пожалуйста, Мегрэ…

Префект начал теми же словами, что и Пардон в тот вечер, с той только разницей, что он курил не сигару, а папиросу. Может, потому, что здесь не было его жены?

— Вы, по-видимому, поступили в полицию совсем молодым?

— В двадцать два года.

— А сколько вам сейчас?

— Пятьдесят два.

Те же вопросы, что задавал Пардон, но, несомненно, с другими целями.

Мегрэ вертел в руках пустую трубку, не решаясь ее набить. Бросая вызов судьбе, он добавил:

— Через три года отставка…

— А не кажется ли вам, что три года — слишком большой срок?

Мегрэ почувствовал, что краснеет, и, чтобы не воли гневу, уставился на бронзу, украшающую ножки бюро.

— Вы сразу начали с уголовной полиции?

В голосе по-прежнему звучали мягкость и доброта.

Безликая доброта.

— В мое время не начинали сразу с уголовной полиции. Как все, я начинал с полицейского участка.

В полицейском участке IX округа…

— В какой должности?

— Я был секретарем комиссара. Позднее патрулировал на улицах города…

Префект изучал его с любопытством, в котором не было ни доброжелательности, ни враждебности.

— После этого — метро, большие магазины, вокзалы, игорные дома…

— По-видимому, все это оставило у вас приятные воспоминания — вы охотно говорите об этом.

Мегрэ побагровел от гнева.

— Вы очень известны, господин Мегрэ, очень популярны…

Можно подумать, что префект пригласил Мегрэ, чтобы принести ему свои поздравления.

— Ваши методы, если верить газетам, очень эффективны…